Гойя

 

Я - Гойя!

Глазницы воронок мне выклевал ворон,

            слетая на поле нагое.

Я - Горе.

 

Я - голос

Войны, городов головни

        на снегу сорок первого года.

Я - Голод.

 

Я - горло

Повешенной бабы, чье тело, как колокол,

            било над площадью голой...

Я - Гойя!

 

О, грозди

Возмездья! Взвил залпом на Запад -

            я пепел незваного гостя!

И в мемориальное небо вбил крепкие звезды -

Как гвозди.

 

Я - Гойя.

1959.

 

Goja

 

Ja sam Goja!

Vranje očne duplje iskljucao mi je neprijatelj

                  slijećući na nago polje.

Ja sam tuga.

 

Ja sam glas rata.

         Glas gradova ugaraka

                  na snijegu četrdeset prve,

Ja sam glad.

 

Ja sam grlo

obješene žene, čije je tijelo, kao zvono,

                      udaralo nad trgom golim . . .

Ja sam Goja!

 

O, grozdovi

odmazde! Uzvitlao sam se kao plotun na Zapad -

                                   Ja sam pepeo nazvanog gosta!

I u spomen-nebo ukucao sam snažne zvijezde -

kao eksere.

 

Ja sam Goja.

 

Горный монастаырь

 

Вода и камень.

Вода и хлеб.

Спят вверх ногами

Борис и Глеб.

 

Такая мятная

вода с утра —

вкус Богоматери

и серебра!

 

Плюс вкус свободы

без лишних глаз.

Не слово Бога —

природы глас.

 

Стена и воля.

Вода и плоть.

А вместо соли —

подснежников щепоть!

1970

 

Gorski manastir

 

Voda i kamen.

Voda i hljeb.

Spavaju s nogama uvis

Boris i Gleb.

 

S ukusom nane

voda jutarnja —

ukus bogorodice

i srebra!

 

Plus ukus slobode

bez viška pogleda.

Ne riječ Božija —

već prirode glas.

 

Zid i sloboda.

Voda i plot,

A umjesto soli —

visibaba prstohvat.

Песня акына

 

Не славы и не коровы,

не шаткой короны земной —

пошли мне, Господь, второго, —

чтоб вытянул петь со мной!

 

Прошу не любви ворованной,

не милостей на денек —

пошли мне, Господь, второго, —

чтоб не был так одинок.

 

Чтоб было с кем пасоваться,

аукаться через степь,

для сердца, не для оваций,

на два голоса спеть!

 

Чтоб кто-нибудь меня понял,

не часто, ну хоть разок.

Из раненых губ моих поднял

царапнутый пулей рожок.

 

И пусть мой напарник певчий,

забыв, что мы сила вдвоем,

меня, побледнев от соперничества,

прирежет за общим столом.

 

Прости ему. Пусть до гроба

одиночеством окружен.

Пошли ему, Бог, второго —

такого, как я и он.

1971

 

Pjesma akina*

 

Ne slavu i ne krave,

ne klimavu krunu yemaljsku —

poülji mi, Gospode, nekoga,

da pjeva yajedno sa mnom!

 

Ne iütem ljubav ukradenu,

ni novac, ni ordenje —

daj mi, Gospode dvojnika,

da ne budem tako sam.

 

Nekoga da se dodajem,

da se preko stepe doivamo —

za dušu, ne za ovacije,

da u glasa dva pjevamo.

 

Da me taj neko razumije,

ne često, ne, bar jednom.

Da rog okrznut metkom

izvadi iz ranjenih usana mojih.

 

I neka me sporednik pjevač moj,

zaboraviv da smo snaga tek udvoje,

prblijed od suparništva

prkolje na zajedničkoj sofri.

 

Oprosti mi. Neka do groba

ne bude samotan ko ja sad.

Daj mi, Gospode, drugog  —

ovakvog kao što sam ja. 

 

*Narodni pjesnik kod nekih ayijatskih naroda.

 

Зов озера

 

                                            Памяти жертв фашизма

                     Певзнер 1903, Лебедев 1916, Бирман 1938,

                      Бирман 1941, Дробот 1907...

 

Наши кеды как приморозило.

Тишина.

Гетто в озере. Гетто в озере.

Три гектара живого дна.

 

Гражданин в пиджачке гороховом

зазывает на славный клев,

только кровь

                         на крючке его крохотном,

кровь!

 

«Не могу, — говорит Володька, —

а по рылу — могу,

это вроде как

                         не укладывается в мозгу!

 

Я живою водой умоюсь,

может, чью-то жизнь расплещу.

Может, Машеньку или Мойшу

я размазываю по лицу.

 

Ты не трожь воды плоскодонкой,

уважаемый инвалид,

ты пощупай ее ладонью —

болит!

 

Может, так же не чьи-то давние,

а ладони моей жены,

плечи, волосы, ожидание

будут кем-то растворены?

 

А базарами колоссальными

барабанит жабрами в жесть

то, что было теплом, глазами,

на колени любило сесть...

 

— Не могу, — говорит Володька, —

лишь зажмурюсь —

                                     в чугунных ночах,

точно рыбы на сквородках,

пляшут женщины и кричат!

 

Третью ночь, как Костров пьет.

И ночами зовет с обрыва.

И к нему

является

рыба

чудо-юдо озерных вод!

 

«Рыба,

         летучая рыба,

                  с гневным лицом Мадонны,

                            с плавниками, белыми,

                                    как свистят паровозы,

                                                                        рыба,

Рива тебя звали,

           золотая Рива,

                                   Ривка, либо как-нибудь еще, 

с обрывком

                колючки проволоки или рыболовным

                                                                              крючком

                                        в верхней губе, рыба,

рыба боли и печали,

             прости, меня,

                               прокляни,

                                         но что-нибудь ответь...:

Ничего не отвечает рыба.

 

Тихо.

Озеро приграничное.

Три сосны.

 

Изумленнейшее хранилище

жизни, облака, вышины.

1965.

 

Zov jezera

                                   Uspomeni na žrtve fašizma

                                         Pevzner 1903, Sergejev 1934, lebedev 1916,

                                         Birman 1938, Birman 1941, Drobot 1907 . . .

 

Naše patike kao da su se zalijepile za zemlju.

Tišina.

Geto u jezeru. Geto u jezeru.

Tri hektara živoga dna.

 

Građanin u zelenkastom kaputu

poziva na pecanje, na varalicu.

Samo je krv

                    na njegovoj minijaturnoj udici,

krv!

 

"Ne mogu" — kaže Voloćka —

"a reklo bi se — mogu!

Tu se nešto ne slaže,

nešto ne štima

u mozgu!

 

Ja ću se umiti živom vodom.

Možda ću se nečijim životom umiti.

Možda Mašenjku ili Mošu

pljuskam po svom licu.

 

Ne uznemiruj vodu barkom,

poštovani, bez ruke.

Opipaj je nepostojećim dlanom —

boli!

 

Možda će neko, ne davne nečije,

no dlanove moje žene, nježne, kao dječije,

i ramena i kosu i žudnju u svitanja

ispljuskati po svom licu za umivanja."

 

A ono to je bilo toplota, oči.

Što je na koljena voljelo da sjedne —

sad po pijacama kolosalnim

škrgama lupka u lim.

 

"Ne mogu" — kaže Volođka  —

"čim zažmurim —

čim olovne noći stište —

vidim,

kao ribe na tavicama

plešu žene i vrište!"

 

Već treća noć kako Kostrov pije.

Noćima doziva sa stijene,

ko sa nebeskog svoda!

To se njemu

ukazuje

Riba —

čudestvenije jezerskih voda.

 

"Ribo,

leteće čudovište,

s ognjenim licem Madone,

s perajima bijelim,

kao što zviždi

okomotiva,

Ribo,

zvali su te Riva,

zlatna Riva,

ili još nježnije  — Rivka!

Ribo

       s komadićem

                              bodljikave

                                                žice,

Ribo,

        sa

             gornjom

                            usnom

                                         s vrh udice,

Ribo bola i tuge

         ne muči više,

                            ne mori,

                                           oprosti,

                                                         prokuni

ali

    bar nešto

                     odgovori . . ."

Ništa riba ne odgovara.

 

Tiho je.

Jezero blizu granice.

 

Tri bora.

 

Najnevjerovatnije skladište

života, oblaka, visine zora.

 

Andrej Andrejevič Voznesenski (1933–2010) bio je jedan od najpoznatijih sovjetskih pjesnika generacije druge polovine 20 vijeka. Po zanimanju bio je arhitekta. Kao pjesnik stekao je izuzetnu popularnost koja se može uporediti sa nekim muzičkim zvijezdama u inostranstvu. Njegova rana poezija brzo je privukla pažnju zahvaljujući svojim smjelim slikama, muzikalnosti, ritmičkoj energiji i odvažnoj inovaciji - kvalitetama koje su odražavale duh vremena i čežnju za slobodom samoizražavanja. Pjesnik je svoj prepoznatljiv stil dugovao ne samo formalnim lingvističkim eksperimentima sredine 20. vijeka - koje su ranije započeli avangardisti - već i dubokoj vezi sa simbolizmom srebrnog doba, tradicijom koju je smatrao svojim nastavkom. 

 

Voznesenski je napisao libreto za legendarnu pozorišnu produkciju Antimir i svjetski poznatu rok operu Juno i Avos. Pjesme s njegovim tekstovima ostale su i do danas popularnrne.

 

Kreativni rad Andreja Voznesenskog nije uvijek nailazio na službeno odobrenje vlasti; ipak, dobio je Državnu nagradu SSSR-a. Do danas, Voznesenska poezija i dalje uživa izuzetnu popularnost među čitaocima.